Глубоко в чащобе, куда не ведут обычные тропы, притаилось поселение, из которого нет возврата. Оно не отмечено на картах, и те, кто случайно ступает на его мощеные булыжником улочки, уже не могут повернуть назад. Днем здесь царит видимость обычной жизни: люди пытаются наладить быт, обустроить жилища, ведут тихие разговоры о возможных путях отступления. Они чинят старые колодцы, высаживают огороды у покосившихся домов, будто надеются остаться здесь надолго — или до конца своих дней.
Но с последними лучами солнца все меняется. Воздух становится густым и холодным, а из-за деревьев доносятся звуки, от которых стынет кровь. Ночью сюда приходят те, кто считает этот город своим. Они не стучат в двери и не просят разрешения войти. Местные жители знают: с наступлением темноты нужно гасить свет, закрывать ставни и не издавать ни единого звука. Иногда утром находят следы — глубокие царапины на косяках, сломанные ветви у окон, землю, будто взрытую крупными когтями.
Попытки уйти всегда заканчиваются одинаково: лес словно смыкается за спиной, тропинки запутываются, а человек, решившийся на побег, к вечеру снова оказывается на главной площади, усталый и безучастный. Некоторые со временем перестают пытаться, смиряясь со своей участью. Другие же шепчутся по углам, изучая старые записи в ратуше или прислушиваясь к полузабытым легендам, которые передают из уст в уста. Говорят, когда-то здесь жили совсем другие люди, которые знали секрет сосуществования с лесом. Но что-то пошло не так, и теперь баланс нарушен.
Дни тянутся медленно, наполненные рутиной и тихой надеждой. Ночью же каждый прислушивается к шорохам за стенами, зная, что утро может и не наступить. Этот город не отпускает. Он становится домом, тюрьмой и тайной одновременно — местом, где реальность искажается, а граница между мирами истончается с каждым закатом.
