Милли устроилась экономкой в богатый дом Винчестеров, расположенный за городом. Девушке было необходимо это место — она недавно освободилась условно-досрочно, и работа со проживанием стала для нее единственным шансом. Однако с хозяйкой Ниной отношения не складывались практически сразу. Женщина вела себя странно, была нервной и постоянно придиралась к каждой мелочи. Казалось, она находила поводы для недовольства даже там, где их не было.
В отличие от супруги, Эндрю Винчестер держался совершенно иначе. Мужчина неизменно оставался вежливым, спокойным и улыбчивым. Он мягко гасил возникающие напряженные моменты, переводил разговор на нейтральные темы, а в его взгляде иногда мелькало что-то, заставлявшее Милли чувствовать себя не просто служанкой. Эндрю будто специально искал поводы заговорить с ней отдельно, интересовался, удобно ли ей в комнате на третьем этаже, достаточно ли тепло ночью.
Особняк Винчестеров стоял в отдалении от других домов, окруженный старым садом. По вечерам в длинных коридорах становилось особенно тихо, и Милли, закончив уборку, часто оставалась одна со своими мыслями. Она старалась не думать о прошлом, сосредоточившись на текущих обязанностях: вытирала пыль с семейных портретов в гостиной, аккуратно расставляла фарфоровые сервизы, гладила белье. Но избегать Нину получалось не всегда. Хозяйка могла внезапно появиться на кухне, молча постоять несколько минут, а затем резко указать на едва заметную каплю на столешнице или на неправильно, по ее мнению, сложенные полотенца.
Эндрю же, напротив, всегда вступался за новую экономку. «Не стоит так волноваться, дорогая, — говорил он жене, легонько касаясь ее плеча. — Милли только осваивается, дай ей время». Его слова звучали убедительно, но в них чувствовалась какая-то натянутость, будто он играл роль. После таких сцен Нина обычно замолкала и уходила к себе, а Эндрю, дождавшись, пока шаги затихнут, поворачивался к Милли и говорил что-нибудь вроде: «Не принимайте близко к сердцу. У нее сложный период».
Девушка кивала, стараясь не встречаться с ним глазами слишком долго. Она понимала, что любая ошибка может стоить ей места, а потеря работы означала бы возвращение в тюрьму. Поэтому Милли молчала, терпела и делала вид, что не замечает того особого внимания, которое ей оказывал хозяин дома. Хотя иногда, когда он передавал ей чашку кофе, и их пальцы случайно соприкасались, она ловила себя на мысли, что ей не хочется отдергивать руку.
Прошло несколько недель. Напряжение в доме не спадало. Нина стала еще более замкнутой, часто целыми днями не выходила из своей комнаты, но когда появлялась, ее придирки становились все более резкими и нелогичными. Однажды она обвинила Милли в том, что та переставила ее любимую вазу, хотя та стояла на своем месте уже много лет. Эндрю в тот раз даже не стал вмешиваться, лишь наблюдал со стороны, и в его взгляде читалось нечто похожее на усталость.
Вечером того же дня, когда Милли мыла посуду на кухне, он вошел и сел за стол. «Как вы держитесь? — спросил он тихо, без обычной улыбки. — Должно быть, вам нелегко здесь». Девушка пожала плечами, продолжая вытирать тарелки. «Я справляюсь, спасибо». «Знаете, — продолжил Эндрю, глядя куда-то в сторону окна, — иногда кажется, что этот дом поглощает людей. Делает их другими». Он замолчал, будто поймав себя на слове, затем встал и вышел, оставив Милли в полном недоумении.
С того разговора что-то изменилось. Девушка начала замечать мелочи, которых раньше не видела: как Эндрю замирал, услышав шаги жены на лестнице, как быстро менялось выражение его лица, когда в комнату входила Нина. Или как однажды, проходя мимо приоткрытой двери кабинета, она услышала его голос, тихий, но очень жесткий: «Хватит уже, ты сводишь всех с ума». Ответа не последовало, только тихий сдавленный звук, похожий на рыдание.
Милли ускорила шаг, стараясь не шуметь. Она понимала, что оказалась в самом центре чего-то странного и, возможно, опасного. Но уйти она не могла — некуда. Оставалось только делать свою работу, быть как можно незаметнее и надеяться, что все как-нибудь уладится само собой. Хотя внутренний голос шептал, что в этом доме ничего не происходит просто так. И внимание Эндрю, и странности Нины — все это было звеньями одной цепи, разгадать которую ей пока не удавалось.
